Лев Пономарёв: «Навальный – настоящий герой»

Лев Пономарёв — руководитель сразу нескольких российских правозащитных организаций, профессор экономики и известный политический деятель.

Лев Александрович активно выступал против войны в Украине. За это власти признали его иностранным агентом и попытались возбудить уголовное дело, в связи чем он вынужден был покинуть Россию. Сейчас он проездом находится в Грузии, где нам удалось с ним пообщаться. Первая часть интервью опубликована на страницах издания «Довод».

Вас неоднократно арестовывали за организацию митингов. Как правозащитник можете сказать, как вы считаете, в какой момент в России окончательно была уничтожена свобода собраний?

Это правда. Среди правозащитников, руководителей правозащитных организаций я – безусловный рекордсмен по количеству задержаний. Задерживали меня раз десять, наверное. А сидел я под административным арестом раз пять. Я помню, на двое суток меня сажали, не больше, а потом один раз шестнадцать суток отсидел. Я бы так сказал, что после обнуления сроков президентства Путина и принятия известных поправок к Конституции всё пошло только хуже, хуже и хуже. Но это, конечно, очень условно. Есть какая-то причинность, которой мы не знаем, но сам по себе факт обнуления, было видно, что он очень торопится. У него всё и так неплохо шло, но может быть он понял, что у него болезнь какая-то, поэтому нужно было быстро всё это принять. Вот тогда резко довольно стало меняться отношение власти к массовым акциям. В худшую сторону, разумеется.

– Вы очень часто обращаете внимание на пытки в тюрьмах. Как, на ваш взгляд, меняется ситуация? Есть ли какие-то положительные тенденции?

– Здесь нужна такая справедливость. Во-первых, далеко не в каждой колонии есть пытки и всё остальное. В России сейчас около тысячи мест, где содержатся заключённые и задержанные. Это около 700-800 колоний и порядка 200 следственных изоляторов. При этом пыточными из них являются не больше пары десятков. Одно время я даже пытался составить карту пыточных учреждений, но быстро понял, что ничего не получится, это бессмысленно: где-то прекратились нарушения, возможно под нашим давлением, в другом месте пришел новый хозяин и пытки там заново начались. Поэтому нужно постоянно бороться и закрывать эти пыточные учреждения. С руководством ФСИН я имел возможность разговаривать и как-то находить общий язык. Больше десяти лет я являюсь членом экспертного совета при уполномоченном по правам человека в России. Сейчас это Татьяна Москалькова, раньше был Сергей Ковалёв – это все люди из прошлого, мои друзья. Понятно, что я был у них экспертом и мы очень плотно сотрудничали. И я должен сказать, что мы действительно пытались бороться с пытками. Но проблема была вот в чём.

Мы приходили в колонию с инспекцией, например, и видели, что, фактически, начальники на местах не подчиняются федеральному руководству. Там чудовищная коррупция и там огромные деньги крутятся. Кроме того, пыточные учреждения нужды системе. Потому что, например, вот вот какой-то заключённый борется за свои права в какой-то колонии, а ему говорят, мол мы тебя направим в пыточную колонию, и он понимает, куда попадёт, понимает, что там могут и избить, и изнасиловать, и может быть даже убить. Чтобы вся эта система устойчиво балансировала, ей необходимы пыточные зоны. Я же в свою очередь должна спасать людей как правозащитник.

Сейчас я борюсь с чудовищными пытками в ангарской колонии. В апреле 2020-го года там состоялись так называемые массовые протесты заключённых. Так называемые – потому что в действительности никаких протестов не было, это была постановка, чтобы сжечь промзону и, скорее всего, скрыть коррупционные делишки хозяина зоны. Так вот, свидетелями оказались около тысячи заключённых.

А потом был дан сигнал: выяснить, кто является виновным. Они обвинили десять человек, которые якобы принимали участие в этом бунте. Соответственно, нужно было, чтобы все свидетели дали против них показания. Начал работать пыточный конвейер. Очень тяжело мы входили в эту работу, адвокатов по соглашению не пускали, только по назначению. Нам очень помогло только то, что в тот момент вышел на свободу один из заключённых той колонии, у него истёк срок.

– Вам удалось его найти?

Мы его нашли и он рассказал, как его пытали током, и как на его глазах насиловали других заключённых, прямо реально. И мы сняли об этом фильм, называется «Два месяца до свободы», может быть видели. Потом, так как я эксперт при уполномоченной, я ей и фильм этот показал, и привел этого свидетеля к ней на личный приём. И она нас поддержала: нам удалось добиться возбуждения уголовного дела.

Расследование идёт до сих пор, уже более двух лет. У нас есть уже тридцать потерпевших от сексуального насилия, понимаете? Ни один, ни два, а тридцать! И Следственный комитет худо-бедно работает. Уже трое работников ФСИН и около десяти разработчиков взяты под стражу. Это яркий пример того, что, каким бы фашистским не было государство, всё равно возможно что-то делать.

– Как вообще происходят пытки? Сами сотрудники колоний это поощряют?

– Всё очень просто. Следователь приходит и говорит оперативнику, мол приведите мне такого-то. Оперативник приходит к так называемому разработчику и говорит: ты подготовил «Иванова»? Разработчики – это заключённые, мерзавцы, которые отбывает пожизненные наказания либо очень длительные сроки. Они должны сидеть в колонии, а их оставляют в следственном изоляторе на очень хлебной должности. Какой-нибудь завхоз там или ещё кто-нибудь. Так вот, они и насилуют, и избивают, готовят таким образом заключённых к допросам. Взамен разработчики получают определённые преференции: власть и возможности. У них есть ключи от всех камер, смартфоны, хорошее питание. Но это законченные мерзавцы!

– В Государственной Думе сейчас рассматривается законопроект «Единой России», который должен усилить ответственность за пытки в тюрьмах. Что думаете об этом?

– Вы знаете, я считаю, что это какой никакой успех. Когда мы подписывали международную конвенцию по борьбе с пытками, мы должны были внести в законодательные акты пытки как отдельный вид уголовного преступления, как отдельную статью уголовного кодекса. Тот законопроект, о котором вы говорите, действительно предусматривает более серьёзное наказание за пытки, то есть стало лучше. Но он всё же не вносит в уголовный кодекс отдельную статью. Это неправильно. Стало лучше, но не так, как мы хотели изначально.

– Вы – сооснователь правозащитной организации «Мемориал». Что думаете о последних событиях, связанных с её ликвидацией?

– Ну что тут сказать, Владимир Путин пошёл в разнос. Путин – чекист. И всё, что сейчас делается в этом направлении, делается пол его прямым руководством. Так и должно было быть. Я не вижу здесь ничего необычного. За последние двадцать лет он стал диктатором, ему абсолютно плевать на общественное мнение и вообще на всех. Он пошёл в разнос и будет делать всё, что захочет. Единственное, я думаю, не будут расстреливать. Те статьи, которые сейчас появились, по которым судят людей, протестующих против войны, они чудовищны. Дискредитация армии, фейки – всё это чушь собачья. Но такого не могло быть десять лет назад, таких статей бы не было. Путин пошел в разнос.

– Как вы относитесь к Алексею Навальному?

– Много лет назад Алексей Навальный сказал мне такую фразу: «Политическое будущее в России принадлежит русскому национализму». Я его послал тогда куда подальше и мы расстались. Сейчас я его считаю героем и я хочу об этом говорить. Я считаю, что он совершил величайшее самопожертвование. Надеюсь, он выйдет и станет президентом России. Я думаю, он всё-таки давно избавился от этой ужасной болезни под названием национализм. Я надеюсь и я уверен в этом. Сейчас я всячески болею за него, поддерживаю и восхищаюсь. Это настоящий герой! И Володя Кара-Мурза такой же герой. Я очень хочу, чтобы эта моя мысль была опубликована.

Поделиться